«Однажды в Голливуде» — это про мир, кости которого скрепляются не законами разного там тяготения и постоянства состава, а с помощью кино. В альтернативной истории есть понятие точки бифуркации, то есть определенное какое-то происшествие, которое и стало причиной возникновения альтернативной событийной линии. То есть, например, «если бы Гитлер поступил в Венскую академию, то…», «если бы Керенский позволил Корнилову разогнать большевиков, то…» и «если бы Чарльз Бэббидж собрал в середине XIX века аналитический компьютер на перфокартах, то…». В абстрактной вселенной фильмов Тарантино точка бифуркации тоже есть, однако она парадоксальным образом располагается не внутри этой самой вселенной, но снаружи — у нас. Фильмы Тарантино демонстрируют нам то, каким бы было кино, если бы кинематограф у нас стал мировой религией, а законы его и мифы сделались бы космогоническими. Снимающий фильмы человек сделался бы божеством, фильмы его — священными писаниями, а работник видеопроката — священнослужителем и пророком.
Мы постоянно пытаемся отрефлексировать роль кинематографа в окружающей нас действительности и в процессе ее формирования. Есть два чудесных рассказа-антипода — «Призрак двадцатого века» Джо Хилла и «Сын целлулоида» Клайва Баркера, пытающихся наглядно показать, как кино определяет и переделывает наши жизни (Хилл — эмоционально и в переносном смысле, Баркер — натуралистично и буквально; если вы терпимо относитесь к хоррору и любите кино — почитайте, должно понравиться). Они в целом отлично суммируют наше отношение к кинематографу: фильмы чего-то в нас меняют и из-за них с нами что-то иногда происходит. В альтернативной вселенной, откуда к нам выпали картины Тарнатино, как мы уже условились, кино космогонично, и оно само создает разного рода аномалии и изменяет свойства объектов. В «Однажды в Голливуде» кино создает, используя материал самого важного своего жанра — вестерна — гомункулуса, который одним фактом своего существования изменяет историю.
Рик Далтон, персонаж Ди Каприо, сделан из остатков глины, из которой слепили Гэри Купера и Джона Уэйна, великих сыновей американского вестерна. Далтон ограниченный актер и в целом, конечно, ненужный человек. Нерешительный, страдающий одновременно от синдрома самозванца и эффекта сверхуверенности. Един с ним и ему же противоположен (как едины и противоположны архетипичные герои американского вестерна и итальянского) Клифф Бут, персонаж Брэда Питта. Бут — каскадер и дублер Далтона на съемках, его помощник и приятель вне экрана. У Бута сложное прошлое, неясное настоящее и отсутствующее будущее. Советский кинокритик Карцева, сорок лет тому назад познакомившаяся со спагетти-вестернами, пришла в шок от типичного их персонажа, отказала ему в статусе антигероя, окрестила «злыми мерзавцами», «человеконенавистниками» и «убийцами жанра» — критика взбесило, что их герой (в противовес персонажам классического вестерна) наказывает негодяев не из высоких побуждений, не ради перевоспитания, а потому, например, что тот оскорбил геройского мула. Бут совершенно такой же — поколачивает, допустим, одного персонажа за то, что тот много выделывается, и почти убивает другого за нарочно проколотое колесо.
И с этим вот двуединым персонажем творятся различные вещи — он что-то там ходит, попадает в какие-то ситуации, пытается понять свое предназначение, разделяется на две половины. И вместе с ним ходим и мы, и тоже не вполне понимаем, зачем он, этот персонаж, вообще нужен? Чтобы нас забавлять? И тут фильм нас первый раз обманывает — да, говорит он, этот персонаж нужен, чтоб вам было интересно, вот он дерется, вот он снимается, вот разделяется. «Однажды в Голливуде» вообще постоянно обманывает зрителя — нам показывают Чарльза Мэнсона, и мы думаем, что дальше его будет много, что сейчас нас с ним хорошенько познакомят и все про него растолкуют, а он, появившись, тут же из повествования убегает. Нам предрекают, что наш двуединый герой сейчас направится в Италию — мы ожидаем, что он станет там Клинтом Иствудом и отправится к Серджио Леоне, а он попадает к другому Серджио и вскоре бесславно возвращается домой. Шэрон Тейт смотрит в кино фильм с самой собой и нам целиком показывают сцену, где она с помощью приемов кунг-фу (которым ее обучил Брюс Ли — и это нам демонстрируют отдельным флэшбеком) побеждает свою соперницу, и вот мы уже убеждены, что вскоре она таким же точно образом повергнет Мэнсона. Боже, да нас обманывают даже тогда, когда в «Команду разрушителей» не вставляют вопреки ожиданиям Марго Робби, а показывают настоящую Шэрон Тейт. Нас постоянно обманывают, и это очень круто — мы в нашей реальности, в общем, привыкли уже к детерминированности кинематографического пространства, и знаем, что все ружья висят не просто так, ну или в крайнем случае Брюс Уиллис — призрак. А здесь полно винчестеров, которые не стреляют, которые вообще не предназначены для стрельбы, и которые, если присмотреться, вообще не ружье, а иногда щупальце, иногда метла, а иногда палка колбасы.
В общем, в какой-то момент наступает прозрение, что наш двуглавый и двуединый герой он не просто персонаж и не неведомый гомункулус, он голем, которого вылепил космогонический кинематограф, чтобы защитить своего невинного ангела, прекрасную, невинную и воздушную Шэрон Тейт от дьявола. Настоящий голем легализовал в сознании евреев агрессивную борьбу со злом, продемонстрировал, что для предотвращения трагедий возможно и даже нужно прибегать к насилию, наш голем Далтон-Бут делает ровно тоже самое (как, кстати, поступал и голем из другой тарантиновской альтернативной истории — «Бесславных ублюдков») — невероятно жестоко карает посягнувших на невинного ангела ублюдков.
Двуединый персонаж в финале становится супергероем, предотвращая катастрофу панкультурного масштаба, но даже не понимает этого, не осознает, что теперь на нем лосины и плащ — ибо кино исправляет трагедию без фанфар и без памятников. Голем рассыпается после своего подвига в песчаную труху, а персонажи Ди Каприо и Брэда Питта рассыпаются в поток обыденности — они показательно далеки от пути кэмпбелловского тысячеликого героя, они не Прометей и не Моисей, они просто пацаны из мира, в котором кино есть бог.
...Можно потратить вечность, обсуждая море тарантиновских аллюзий и реминисценций — режиссер делает «горшочек, вари!» и отходит в сторону. Разгребать всю эту кашу безумно весело, и я бы с удовольствием вписался, но, как мне кажется, на этот раз куда как интереснее то, что Тарантино наконец-то не просто построил небоскреб из цитат и открыл на его крыше Гран-Гиньоль, но выдал целую энциклику на тему космогонии кинематографа, его ответственности перед нами, нашей ответственности перед ним, о скитаниях вечных, и о земле, и о сжигании хиппи-сектантов огнеметом.
